Dmitri Garichev. Poeta, narrador. Nació en 1987 em Noguinsk en la región de Moscú. Estudió lingüística en la Universidad Estatal de Moscú, trabaja como traductor. Sus poemas han sido publicados en las revistas Vozdux, Volga, Flagi y en los sitios Polutona y Stenograme entre otros; su prosa ha aparecido en las revistas Oktyabr, TextOnly y Volga y ha sido traducida al mongol. Fue ganador del premio moskovskii schyot en 2019 y del Premio Andrei Bely en 2020, en la categoría “Prosa”. Es autor de los libros Posle vsekh sobak (Moscú: Knizhnoe obozrenie, ARGO-RISK, 2018), Malchiki (San Petersburgo: Jaromir Hladik press, 2020), Skazki dlya myortvykh detey (San Petersburgo: Knyazev i Misyuk, 2020), Lakinsk Project (Moscú: Novoe literaturnoe obozrenie, 2022), Malchiki i drugie (Moscú: Novoe literaturnoe obozrenie, 2023), Pust' doletyat (Moscú: Gorgulya, 2024). Vive en Noguinsk. La traducción es de Indira Díaz.
de vladimir bibijin
la paz, despedida en enero del 92
como en una estación, pero también como en una nube
incandescente, o en un vaso redondo
hennessy, elevado hacia la magnífica boca, -
cuánto tiempo fuimos tras ella, aunque sea recogiendo
por la mañana en los estacionamientos de los casinos
paquetes intactos de rothmans para
el pequeño iconostasio de la casa, -
a pesar de todo no esperábamos ni rozar
su temible manto, ni asomarnos
dentro del salón forrado de marmoleado cuero, sino solamente
seguir hasta donde fuera posible, hacia donde aún se deslizaría:
hacia qué baños romanos, villas chilenas,
perdiéndose entre espejos,
qué bichos brillan en los acuarios de los restaurantes,
qué otros nombres tienen los cigarros.
из владимира бибихина
мир, отпущенный в январе 92-го
как на вокзале, но вместе и в огневом
будто бы облаке, или в круглом бокале
hennessy, возносимом к великолепному рту, -
сколько мы шли за ним, хотя бы и подбирая
утрами на стоянках игорных домов
неповреждённые пачки от rothmans для
маленького домашнего иконостаса, -
всё же и не рассчитывали затронуть
страшной его порфиры, ни заглянуть
внутрь обшитого мраморной кожей салона, а только
доследить возможно, куда он ещё соскользнёт:
в римские бани какие, чилийские виллы,
путаясь в зеркалах, и какие там
светятся твари в аквариумах ресторанов,
что за другие названия у сигарет.
de antonioni
quiénes imaginamos ser: sino nadie
en calurosas casas, dónde los habitantes evitaban
aparecer en las ventanas, para que, quienes vivían delante
no supieran, que la casa de enfrente también estaba habitada.
todos nuestros inútiles pasaportes,
las suscripciones mensuales a diestra y siniestra,
el allanamiento esperado en la noche de año nuevo
no resolvieron nada, como el chasquido de la ropa.
el verano se extiende a la ciudad y a los amigos
hasta convertirlos en vidrio, ardientes hasta la hoguera
en la que se queman, replegándose en uno, las huellas
de nuestros dedos y de nuestros labios.
todos, los que esperaban algo de nosotros, mientras el sol nos sujetaba
por la barbilla, ya no esperan nada.
sus sombras ya pueden apartarse con la mano
de la mesa, del estante de libros, del hombro.
из антониони
кем мы только воображали себя: а никем
в жарких домах, где живущие избегали
показаться в окно, чтобы те, кто жили напротив
не узнали, что в доме напротив тоже живут.
все наши бесполезные паспорта,
ежемесячные подписки налево-направо,
ожидание обыска в новогоднюю ночь
не разрешились ничем, как хлопок белья.
лето раскатывает города и друзей
просто в стекло, раскалённое до ожога
на котором сгорают, свернувшись в одно, отпечатки
наших пальцев и губ.
все, кто ждал от нас, пока солнце держало нас
за подбородок, уже ничего не ждут.
тени их уже можно смахнуть рукой
со стола, с книжной полки, со своего плеча.
A.
antes de dormir hablamos sobre ratas y langostas.
tú no te dabas por vencida, insistías: más
cuéntame más sobre animales peligrosos, y yo finalmente
te contaba, como los chinos aplastaban a sus gorriones.
desde luego, con esto me equivoqué demasiado:
indignada, tu estabas lista inmediatamente
para transformarte en dragón, para volar más allá del amur
y ejecutar a todos los involucrados, yo apenas pude detenerte.
como de costumbre, rápidamente olvidaste y te acostaste,
pero mientras yo aún hablaba
sobre la hambruna centenaria, sobre el difícil pan chino,
yo sospechaba, que todo eso no significaba nada.
realmente hay algo que pueda resistir a tu
razón, recogiendo caracoles de las hojas
y dándoles nombres americanos,
porque sin nombre ¿cómo los reconoceríamos?
acostado contigo en la oscuridad, escucho, como
los tibetanos que eligieron quemarse, uigures en sus campos,
guardias fronterizos, caídos en una tierra innecesaria,
esperan, a que digas algo, creen en ti como en nadie.
А.
перед сном говорили о крысах и саранче.
ты никак не сдавалась, напрашивалась: ещё
расскажи про опасных животных, и я наконец
рассказал, как китайцы сломили своих воробьёв.
разумеется, с этим я слишком не угадал:
возмущённая, ты готова была тотча́с
обернуться драконом, чтобы лететь за амур
и казнить всех причастных, я еле тебя сдержал.
как обычно, ты быстро забыла и улеглась,
но пока я ещё говорил
про столетний голод, про трудный китайский хлеб,
я догадывался, что всё это ни о чём.
что вообще может как-нибудь выстоять перед твоей
правотой, подбирающей слизняков из листвы
и дающей им американские имена,
потому что без имени как мы узнаем их?
лёжа с тобой в темноте, я же слышу, как
выбравшие сгореть тибетцы, уйгуры в их лагерях,
пограничники, павшие на ненужной земле,
ждут, что ты скажешь, верят в тебя как никто.
